Военный путь и личность Мусы Гайсиновича Гареева в воспоминаниях сына

О своём отце, его невероятной жажде знаний, упорстве и трудолюбии с нами поделился сын героя и первоклассного лётчика - Евгений Мусинович Гареев. Он более 30 лет трудится во Всероссийском центре глазной и пластической хирургии БГМУ Минздрава России и вносит значимый вклад в лечение пациентов не только из России, но и из разных стран мира.

В 2023 году в ВЦГПХ открыт музей, посвящённый жизни, боевому пути и памяти Мусы Гайсиновича Гареева. Евгений Мусинович предоставил музею множество личных вещей отца, книги, военную форму, макет самолёта, на котором тот летал. Музей полностью отражает жизнь Мусы Гареева, его деятельность и время, в которое он жил.

Евгений Гареев рассказал нам историю своего отца - дважды Героя Советского Союза, самого прославленного воина башкирской земли. 

Свой боевой путь лётчика-штурмовика Муса Гайсинович начал осенью 1942 года в Сталинградской битве. Освобождал Донбасс, Крым, Белоруссию, Литву, Восточную Пруссию. За годы войны совершил более 250 боевых вылетов. Участвовал в историческом Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года. К 23 годам он стал лётчиком-асом, дважды Героем Советского Союза, причём единственным человеком, получившим сразу две Золотые Звезды в один день. Кроме того, был награждён всеми боевыми орденами и медалями времён Великой Отечественной войны.

В конце 2024 года в Илишевском районе Башкортостана, вблизи деревни Илякшиде, единственному в республике дважды Герою Советского Союза, легендарному лётчику-штурмовику был установлен памятник. Чтобы сохранить живую, негеральдическую память о герое, мы обратились к его сыну. Беседа с Евгением Мусиновичем Гареевым раскрывает малоизвестные грани биографии прославленного аса: от строгих принципов воспитания в семье до тонкостей освоения новой авиатехники, гражданской ответственности депутата Верховного Совета СССР и человеческих испытаний, выпавших на долю фронтовика в мирное время.

Расскажите, каким отцом был Муса Гайсинович?

При всей любви и уважении к отцу сказать, что он был прирожденным воспитателем, мне как-то трудно. Он родился и вырос в обычной крестьянской семье с ее традиционным своеобразным башкирско-татарским домостроем.  Его отец, мой дед Гайса, прошедший к тому времени огонь, воду и медные трубы, был человеком достаточно суровым и не склонным к сантиментам. В детстве нам, своим детям, папа о каких-то серьезных событиях своего детства не рассказывал (так, полунамеком), но с мамой откровениями на этот счет делился, хотя и она нам об этом напрямую практически не рассказывала. Потом были годы в отрыве от родного дома в отнюдь не комфортных в те времена условиях железнодорожного техникума в Уфе и армии с ее укладом и порядками, которые запомнились практически на всю оставшуюся жизнь.
Поэтому со ранних лет отец начал готовить нас с братом к лишениям и тяготам армейской жизни: совместная зарядка по выходным, обтирание холодной водой, подтягивание на турнике, который он сам сделал в проеме двери, заправка кроватей «по уставу», чистые воротнички, блестящие пуговицы и пряжки на школьной форме (в 1954 году ввели нечто похожее на полувоенную форму прежних гимназистов), начищенная  обувь и баня по выходным, хотя в доме была ванная с горячей водой. За своей военной формой и обувью папа тщательно следил сам, имел набор средств и учил нас ими пользоваться. Как ни странно (тогда нам все это казалось причудами и придирками), но практически все из этого в жизни пригодилось, особенно, когда сам в армии проходил срочную службу (например, умение быстро и правильно наматывать портянки).

Что Вас поражало в личности вашего отца?
Его способность учиться новому и доводить это новое до совершенства. Детство его и юность прошли в глухой деревне вдали от водоемов и привычных нам развлечений. Будучи уже взрослым человеком, он научился плавать, уверенно ездить на велосипеде и мотоцикле, мастерски кататься на коньках. Правда, плавать нас с братом учила мама. Выросшая на могучих сибирских реках, она плавала и ныряла как знаменитый Ихтиандр. 
Сколько я помню из детства и юности, папа все время серьезно и основательно учился. В 1950 году для поступления в академию имени Фрунзе надо было сдать английский язык, который отец по понятным причинам никогда не изучал. Он сел за учебники и словари (один из них сохранился до сих пор!) и самостоятельно, без отрыва от летной работы «с нуля» за полгода подготовился к сдаче вступительного экзамена. До сих пор в памяти картинка, как он вечером сидит за столом и штудирует английский.  Выпускной экзамен – тоже на «отлично». В дальнейшем он знал английский язык настолько уверенно, что при полетах за рубеж он вел все переговоры сам (а ошибиться здесь было смертельно опасно!). Когда папа учился в академии Генерального штаба, у нас в доме появилось много литературы по военному делу и авиации, в которой меня, в частности, очень интересовали переводы названий англо-американских самолетов и кораблей. Я спрашивал у папы, и он мгновенно отвечал, практически не задумываясь. Правда, отмечу, что знанием английского языка он никогда не кичился и не бравировал.

Как он относился к своей профессии?
Хотя папа был пилотом, как командир воздушного корабля и целого соединения, он должен был профессионально разбираться в авианавигации, штурманском деле, связи, картографии, астрономии и, уж само собой, в аэродинамике и материальной части самолетов. С детства помню, как он корпел над картами, работал на имитаторе морзянки, как я играл со штурманской линейкой (этакий специфический вариант линейки логарифмической), с курвиметром (определение расстояний по карте), секстантом (это астронавигация). Эти знания позволяли ему успешно выполнять сложнейшие и опаснейшие полеты в диапазоне от Северного полюса до Центральной Африки и от Западной Европы до Юго-восточной Азии. При случае он рассказывал нам о механизмах перемены погоды, показывал расположение созвездий. Эти уроки астрономии запали мне в душу на всю жизнь, а перемены погоды я предсказываю практически безошибочно. 
За 13 лет его летной работы после войны он шесть раз осваивал новые самолеты: с легендарного штурмовика Ил-2 переучился на новый Ил-10, потом на транспортники Ли-2, Ил-12, Ил-14, Ил-18 и Ан-12. В те времена пилот должен был знать свой самолет досконально, до последней заклепки, на уровне инженера. И он подходил к этому со всей тщательностью и скрупулезностью. Как он сам говорил: «В авиации мелочей не бывает, а все инструкции написаны кровью на костях!». Помню, как в 1958 году он вдруг приехал с работы весь прямо-таки сияющий и, хотя никогда не вел с нами, с детьми разговоров на служебные темы, заметив мой любопытствующий взгляд, вдруг сказал: «Сдал экзамен на самолет Ан-12». По тем временам это был новейший и современнейший, могучий четырехмоторный транспортник. Потом то же самое произошло с Ил-18, который папа любил больше всего – «приятный в пилотировании». Он вообще любил технику и интересовался техническими достижениями. Нам с братом покупал познавательную литературу о машинах (до сих пор с восхищением вспоминаю великолепно иллюстрированную по тем временам детскую книгу «Рядом с водителем» 1953 года), авиации и даже полетах в Космос, что в те времена само по себе было лишь фантастикой, далекой, казалось, перспективой. Когда в 1957 полетел первый спутник он вместе с нами выходил ночью на улицу, наблюдал его пролет над Москвой и радовался этому событию как мальчишка. А мы-то тогда еще и не знали, что он и его летчики причастны к «космической программе». Но папа, как и положено было, молчал и только таинственно улыбался при каждом последующем космическом пуске.

А помимо работы что еще интересовало Мусу Гайсиновича?
Выросший в спартанских условиях он обожал всякие технические новинки. Как только появилась возможность купить телевизор, папа приобрел знаменитый КНН-49 с экраном размером с коробку от папирос «Казбек». Сам его установил (антенну сам соорудил и устроил на крыше), настроил (тогда это приходилось делать самостоятельно) и поддерживал работоспособность (иногда приходилось время от времени проверять и менять лампы). Когда показывали что-то интересное, у нас собиралась чуть ли не вся наша коммунальная квартира.  Потом также постепенно появились первый скромный еще холодильник «Саратов», простенькая еще стиральная машина и, наконец, пылесос. А вот велосипедов, кроме самого простого подросткового ПМЗ, у нас с братом никогда не было. Лишь уже в 60-х годах старший брат Валера приноровился брать у знакомых на ремонт сложные и не очень надежные тогда полуспортивные велосипеды с условием, что мы их после ремонта будем две недели «обкатывать».  Мечтал папа и о машине (водить научился сам на аэродроме) и нацелился на вариант «Победы» с полным приводом (тогда такие выпускались малой серией), чтобы ездить и по бездорожью. Но так и не случилось… 
Однажды в 1956 году папа за многомесячные полеты в Арктике получил 80 000 рублей – деньги по тем временам просто огромные (знаменитая «Победа» стоила 20 000).  На эти деньги он накупил большое количество патефонов (электричество тогда в деревнях еще было далеко не везде, а патефон имел пружинный привод), соответственно и граммофонных пластинок, различный спортинвентарь и еще много чего необходимого, что, однако, ускользнуло от нашего мальчишеского внимания, и в июле мы всем семейством отправились к папе на родину, в Башкирию. По дороге еще что-то приобрели уже прямо в Уфе. Все эти малодоступные для отдаленных деревень по тогдашним меркам «богатства» пошли на оснащение школ, клубов и подарки родным и близким. Спортплощадку с волейболом в родной Таш-Чишме папа соорудил сам. Мне же лично более всего запомнилось, как папа показывал нам планету Марс и ее перемещения изо дня в день. Дело в том, что как раз случилось «Великое противостояние Марса» 1956 года и в чистом деревенском воздухе Марс было видно превосходно. Благотворительное турне «по градам и весям» закончилось тем, что деньги на обратный путь пришлось частично занимать у уфимских друзей…

Ваш отец занимался еще и политической деятельностью…
Он был депутатом Верховного Совета СССР от Башкирии, но с 1946 по 1954 годы мы жили в коммунальной квартире, хотя и в двух комнатах. Причём, сколько себя помню в те годы, у нас постоянно кто-то жил, иногда и подолгу – обиженные и обездоленные, не найдя решения своих проблем на родине, разными путями добирались до Москвы «к своему депутату». Когда папа куда-то надолго улетал, то просители жили у нас до его возвращения, а потом всё свободное время он тратил на хождения «по инстанциям», стараясь решить их проблемы. Насколько я помню, всё всегда получалось, хотя иногда на окончательное разрешение каких-то людских проблем в конечном итоге уходили даже не месяцы, а годы.
В те времена, когда ещё сохранялись последствия послевоенной разрухи, купить или заказать некоторые материалы или изделия было очень сложно или почти невозможно. Папа иногда просил изготовить необходимое в авиационных мастерских своего полка, но при этом за свои деньги оплачивал и материалы, и работу. Характерен и такой эпизод. До начала 60-х годов офицеров, живших в Москве (авиадивизия тогда стояла в Люберцах), на работу и после работы возили на трофейном огромном немецком (прямо как из кинохроники!) «Хорьхе». Однажды летом 1956-го водитель, ефрейтор Володя Петрин (он был откуда-то с Западной Украины), предложил в выходной день всей нашей семьёй съездить куда-нибудь на природу. Мама поддержала, а папа (я при этом присутствовал) возмутился: «Солдат в воскресенье должен отдыхать!». Тогда солдат взмолился: «Товарищ полковник, ну какая мне радость летом в выходной день в казарме торчать?!» Совместными усилиями уговорили, и в воскресенье мы всем семейством и с таким же семейством соседей, то есть ввосьмером, смогли поместиться в этом громадном «Хорьхе» и отправились за город, куда-то на Клязьму. Радости солдата-водителя не было предела – речка, опушка леса, домашняя снедь с борщом, и он среди всего этого как «свой», а не служивый подчинённый. За лето так удалось съездить ещё пару-тройку раз, причём, как оказалось, папа оплачивал бензин сам, а квитанции предоставлял в часть. Осенью Петрин демобилизовался, но довольно долго присылал поздравительные открытки на праздники. В полку папу любили и уважали не только за выдающееся лётное мастерство, но и за честность, принципиальность и порядочность. Сам не воровал и другим не давал, невзирая на должности и звания, особенно спирт из системы антиобледенителя самолёта – этакий «жидкий рубль» некоторых техников и тыловиков. Правда, из-за своей принципиальности он и недоброжелателей, и врагов себе нажил немало, причём, как потом выяснилось, даже опасных.

«Муса, ты же не в казарме, и они не солдаты!»
Ну, что ещё добавить? Нельзя, конечно, сказать, что отец как-то специально и методично занимался нашим с братом воспитанием. Собственно, понятно, что и времени-то у него на это было мало. Постоянные командировки туда, куда «Макар телят не гонял», да ещё и в «горячие точки» занимали по нескольку месяцев. При этом на плечах у него была ноша, глыба постоянной ответственности за свой и другие экипажи, за технику, за выполнение заданий всегда «государственной важности», включая «тайные операции» внутри страны и чуть ли не по всему свету. («Авиадивизия особого назначения» как-никак!). Причём груз ответственности постоянно рос и рос – командир эскадрильи, командир полка, замкомандира дивизии по лётной части… Понятно, что в такой обстановке ему часто было дома какое-то время не до душевного общения с сыновьями. Да и ещё, как я указал в самом начале, у самого его в детстве и юности таких примеров общения с детьми было, мягко говоря, маловато. И ещё, когда мы с братом вошли в юношеский возраст, он стал, как я потом понял, бояться, что нас занесёт на какую-то «кривую дорожку», чему примеров среди наших родственников, друзей и знакомых было немало. Поэтому, иногда не найдя нужных слов, он, что называется, «срывался», возникал скандал, и мама восклицала: «Муса, ты же не в казарме, и они не солдаты!»
Кроме того, в начале 60-х годов подспудно, как нейрофизиолог я теперь это понимаю, начали проявляться отдалённые симптомы заболевания головного мозга − последствия тяжёлой контузии на войне и постоянных скрытых и явных стрессов, которые через пару лет перечеркнули его столь успешно развивавшуюся лётную и военную карьеру. Мы с братом занимались авиамоделизмом, а это клей, лаки, краски, компоненты горючего для авиамоторчиков, а потом брат Валера ещё и электроникой занялся и паял схемы для тогдашней новинки – «карманных приёмников» (паяльник, испаряющаяся канифоль). И если в прошлые годы все эти увлечения морально и материально приветствовались и поощрялись, то теперь они вдруг стали его раздражать. Дело доходило до скандалов, что было непонятно и очень обидно. Теперь-то, как профессионал, я понимаю, что это были «первые звоночки» – развивалось поражение глубинных структур мозга, ответственных, в частности, за эмоциональное поведение, а индикатором этого является как раз скрытая или явная нетерпимость к некоторым запахам. Впрочем, кто бы знал об этих нюансах 70 лет назад. Для лётчика, который водил самолёты уже четверть века, потеря возможности летать была равносильна смерти. Однако на наших глазах папа всё-таки преодолел последствия этой страшной болезни, не давал ей более проявлять себя и через пару лет снова успешно занялся важнейшим для страны делом, причём всё-таки близким к авиации. По рекомендации Александра Ивановича Покрышкина, которого он знал лично, он возглавил башкирский ДОСААФ и быстро вывел его на второе место в СССР. Но это уже совсем другая история…